доктор исторических наук, главный научный сотрудник, заведующая Лабораторией междисциплинарных гуманитарных исследований
The article reinterprets the escapes of prisoners of war in Russia during the First World War (1914–1917), challenging the conventional explanation that attributes them solely to weak supervision. It argues that this administrative perspective denies prisoners’ subjectivity and overlooks escape as an expression of agency. Drawing on official documents and contemporary reports, the study examines how the adaptation of prisoners to captivity created new social dynamics that made escape both imaginable and practicable. As prisoners developed inclusive forms of socialisation, communication networks, and mutual support, escape attempts became increasingly systematic. The persistence and recurrence of escape patterns, despite the authorities’ countermeasures, demonstrate that preventing such acts was effectively impossible. Choosing between “to escape, it is impossible to stay” and “to stay, it is impossible to escape,” prisoners asserted their autonomy and forced the Russian authorities to treat them as active participants in the wartime experience. The study also considers the response of the Russian administration and counterintelligence, which redefined escapes as deliberate subversive acts rather than minor breaches of discipline. This shift reveals how the phenomenon of captivity extended the reach of war far beyond the battlefield, drawing diverse social groups into its orbit and reshaping the boundaries between coercion, adaptation, and resistance.
В статье предлагается новая интерпретация побегов военнопленных Первой мировой войны в России 1914–1917 гг., традиционно рассматриваемых как следствие их слабой охраны. Такой подход, продиктованный буквальным пониманием источников, изначально сомнителен, поскольку он отказывает военнопленным в субъектности. Между тем десубъективация пленников, отказ воспринимать их как людей, способных самостоятельно принимать решения, лишает разговор о побегах военнопленных смысла. По мнению автора, развитию побеговых настроений и практик способствовала прежде всего адаптация военнопленных к новым условиям, в рамках которой эксклюзивные сценарии социализации узников войны постепенно вытеснялись инклюзивными. Рост числа побегов, вариативность их сценариев, а также постоянный поиск мер, направленных на борьбу с беглецами, свидетельствовал, что обозначенному выше процессу помешать было практически невозможно. В любом случае, выбирая между «бежать, нельзя остаться» и «бежать нельзя, остаться» и тем самым бросая вызов попыткам своей десубъективации, военнопленные заставляли российские власти с собой считаться. При этом попытки властей, и прежде всего контрразведки, интерпретировать побеги военнопленных не как административные нарушения, а как преступления с далеко идущими замыслами, только подчеркивали остроту проблемы. Между тем различные сценарии побегов и различные же меры, призванные им воспрепятствовать, при всей их инвариантности свидетельствовали о характерном для любой войны свойстве выходить за рамки поля боя и втягивать в свою орбиту разные группы отдельных индивидов. Статья написана на материалах центральных, региональных и местных архивов, большая часть которых вводится в научный оборот впервые.